ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Адыгэ самоназвание ряда этнических групп, населяющих Кавказ, кабардинцев, черкесов, адыгейцев. Среди других восточных и европейских народов они широко известны под названием «черкес», которое сменило «предшествующие ему этнические названия зихи и касаги» (Волкова, 1973, 25). Адыги (также как и абхазы, родственные им по культуре и языку), исконные жители Кавказа, потомки синдо-меотских племен. Их языки имеют некоторые различия, прежде всего в фонетике и лексике, что однако не является серьезным препятствием для общения между различными представителями по существу единого этноса. Впрочем, вопрос об этническом единстве остается пока открытым. И дело не только в отсутствии специальных исследований вопроса, но и в том, что номенклатура признаков этнического единства по-разному представлена у разных авторов.

Во всяком случае помимо этногенетической общности, общности самоназвания и языка у адыгов можно отметить также общность духовной культуры, а в прошлом общность территории и социального строя. Вместе с тем, анализ различных групп адыгов, в плане сходств и различий их языка, обычаев, материальной и духовной культур, позволяет выделить два региона внутри данного этноса: 1) восточный, представленный кабардинцами Малой и Большой Кабарды, моздокскими адыгами, черкесами; отчасти, лабинскими кабардинцами, проживающими ныне в Адыгейской автономной области; 2) западный, включающий все племена, объединенные под названием адыгейцев (шапсуги, абадзехи, темиргоевцы, бжедуги, натухайцы и т. д.). Стандарты коммуникативного поведения, как мы увидим, тоже подчиняются такому делению.

Отдельные расхождения наблюдаются и внутри обособленных этнографических групп, например, между коммуникативным поведением кабардинцев Большой и Малой Кабарды, между правилами общения, принятыми в одной группе сел и в другой, соседней. Но в целом традиционно-бытовая культура общения адыгов в силу ревностно-бережного отношения к ней в большей степени, чем собственно язык, устояла перед натиском тенденции к специализации и дифференциации.

Адыгский этикет представляет собой составную часть свода неписанных законов (обычаев), известных под названием «адыгэ хабзэ». В соответствии с буквой этих законов вплоть до конца XIX века осуществлялась регуляция поведения адыгов во всех областях общественной жизни. И по сей день «адыгэ хабзэ» оказывает влияние (хотя и в значительно меньшей степени) на поведение людей, на их психологию, на отношение к социальной действительности.

Отличительные черты (конструктивные принципы) этикета адыгов обнаруживаются: 1) в скромности и толерантности, 2) чрезвычайно вежливом, учтивом обхождении со старшими, гостями, представителями женского пола. Изощренные, строго регламентированные формы почитания, величания последних придают их манерам поразительную изысканность. Европейские авторы XVIII-XIX вв. сравнивали адыгский этикет с «франкским» (Главани), с рыцарским этикетом времен первых королей в Германии и Франции (Монпере). «По всему тому, что я видел, я смотрю на черкесов в массе своей как на самый вежливый от природы народ, который я когда-либо знал или о котором я когда-либо читал». Такое мнение об адыгском этикете составил себе англичанин Дж. Белл, в течение трех лет (1837-1839) живший среди черкесов Причерноморья (Белл, стр. 507). Корреспондент лондонской газеты «Тайме» Дж. Лонгворт, тоже имевший возможность близко познакомиться с адыгами, писал: «Ни в какой другой стране мира манера поведения людей не является столь же спокойной и достойной» (стр. 566). Русский автор второй половины XIX века Л. Я. Люлье объяснял «тайну» адыгского этикета тем, что у черкесов «существует какой-то инстинкт, придающий им в обращении вид благородства, пристойности» (1859, 34). Наконец, современные исследователи применяют к нему эпитет «комильфотный», т. е. соответствующий правилам светского приличия (Абаев, 1949, 88), «куртуазный», т. е. изысканно вежливый, учтивый (Налоев).

Адыгский этикет типологически сходен с этикетом восточных народов (китайцев, индийцев, арабов, японцев) и с этикетом ранне-средневековых рыцарей Западной Европы. Японский традиционный этикет «бусидо» сложился, как известно, в эпоху феодализма, как этикет военной аристократии, этикет многочисленного сословия рыцарей-самураев, непоколебимо верных своим князьям. То же можно сказать и об этикете адыгов. Правда, в отличие от японцев, у адыгов власть князей над дворянами, также, впрочем, как и над крестьянами, была еще слабо установлена. Достаточно сказать, что у отдельных племен западной Черкесии (шапсугов, абадзехов) в XIX в. еще не было князей как таковых. Адыгский этикет формировался в обществе с предгосударственной военно-демократической структурой, в среде воинского сословия уэркъ, составлявшего почти треть всего населения и проводившего время в беспрестанных походах, набегах. Отсюда термин «уэркъ хабзэ» рыцарский (дворянский) этикет, который также как и у японцев, предписывал внешне спокойное перенесение страданий, презрение к смерти, чрезвычайную, по нынешним понятиям доходящую до абсурда, скромность и вежливость. Что же касается почтительно-величального отношения к женщине, то в этом плане адыгский этикет стоит ближе к этикету западно-европейских средневековых рыцарей.

В XIX в. уорки подразделялись у кабардинцев на три группы (степени): уорк-тлекотлеш и деженуго самостоятельные наиболее могущественные рыцари, пши-уорк рыцари в дружине князя, уорк-шаотлыхус оруженосцы (См. Ногмов, 1958, 147-148; Бройдо, 1936, 639; Гарданов, 1966, 181-195). Судя по указаниям Хан-Гирея, у западных адыгов, в частности, у бжедугов, структура дворянства была по существу той же, хотя обозначения каждой из степеней были несколько иными. При этом некоторые дворянские фамилии низших степеней имели обязанности, «которые были наследственные, из роду в род преходящие, например: носить на войне знамя, возвещать распоряжения съездов (хгоу), наблюдать во время больших пиров за порядком» (Хан-Гирей, 1974, 303). Существование такого же рода специализации у самураев лишний раз свидетельствует о типологическом сходстве адыгского и японского средневекового рыцарства.

Всякий этикет, как было сказано, является отражением социальной организации общества. Адыгский этикет, проникнутый духом рыцарской чести и жесткой воинской дисциплины, знаменует собой переход общества от высшей ступени варварства к цивилизации, который, как и у всех других народов, совпал с формированием военно-феодальной знати. Но различие между этикетом высших и низших сословий было малоощутимым. Сословное деление общества даже в XIX в. не достигло уровня, при котором резко очерчиваются границы между культурой и идеологией феодальной верхушки и простого народа. Вообще в сравнении со странами Западной Европы процесс классообразования шел у адыгов очень медленно. Власть черкесских князей и дворян была ограничена, всякое насилие с их стороны встречало в народе резкий отпор и нередко приводило к крестьянским восстаниям. Подчинение князьям было основано в значительной мере на признании его высоких личностных свойств: храбрости, щедрости, красноречия. В условиях военного, по существу, положения, в котором находилась Черкесия в течение полутора столетий, начиная с XVIII в., храбрый, решительный, красноречивый простолюдин зачастую имел большее влияние на ход общественных дел, чем трусливый, слабовольный, косноязычный князь. Иначе и не могло быть в обществе с военно-демократической структурой, где «родоплеменная аристократия уже перестала быть «слугами» народа, но еще не стала его полновластными господами» (Хазанов, 1972, 158).

Высшие сословия, особенно в Кабарде (где различие между классами достигло наибольших размеров) пытались противопоставить свой этикет уорк-хабзе народному этикету. Но тот и другой были по существу только разными сторонами одного и того же единого адыгского этикета. Народ осваивал, перерабатывал рыцарский этикет, дополнял его новыми элементами, отвечающими условиям их быта, его историческим нуждам, задачам [Ясное представление об этом дает очерк А. Кешева (Каламбий) «На холме», впервые опубликованный в 1861 г. См.: «Русский вестник», т. 36, 1861.]. В этом объяснение жизнеутверждающей силы традиционно-бытовой культуры общения адыгов.

Основательно, полнокровно связан адыгский этикет с этикетом соседних кавказских народов: абхазов, грузин, осетин, чеченцев, карачаевцев, балкарцев и др. В общекавказском этикете он занимал и занимает особое место. Сравнительно недавно на страницах «Кабардино-Балкарской правды» Н. Рехвиашвили высказался по этому поводу несколько категорично, но в принципе верно: «Выработанный и строго соблюдаемый адыгскими племенами этикет... был принят в качестве единой нормы поведения почти всеми кавказцами» (Рехвиашвили, 1974).

Такую же по существу оценку дает адыгскому этикету С. И. Дакхильгов, ученый из Чечено-Ингушетии: «Известно, что близживущие с адыгами вайнахи и другие народы восприняли некоторые обычаи и нормы этикета адыгов, пишет он. Про благородного человека вайнахи говорили «Черсе санна эзде къонах ва из» (он благороден как черкес). Гордого мужчину называли «Кура г1аьбарте» (гордый кабардинец) (Дакхильгов, 1977, 35). Аналогичные поговорки в большом количестве бытуют и у других народов Кавказа.

Распространение этикета адыгов на Кавказе имело немалое значение для оптимизации, интенсификации межнационального общения, в ходе которого бесспорно обогащалась и адыгская культура, в том числе и адыгский этикет. Было бы смешно думать, что адыгский этикет, оказывая влияние на этикет соседних народов, сам не получал ничего взамен. Эта сторона проблемы еще ждет специальных, глубоких разработок. Следует кроме того заметить, что в кавказском мире наиболее совершенным признавался вариант адыгского этикета, выработанного кабардинцами. Именно это отнюдь не самое многочисленное черкесское племя, начиная с XVI в. представляло культуру адыгов (и некоторых других, соседних народов) на мировой арене. «В XVI-XVIII вв., пишет В.И. Абаев, Кабарда переживала расцвет феодализма, достигла значительного могущества и получила преобладающее влияние на Северном Кавказе. Эпитет «кабардинский» был в это время синонимом аристократической изысканности и комильфотности» (1949, 88).

Мы не склонны, однако, преувеличивать уровень социального и культурного развития адыгов той эпохи. Их сознание захлестывала еще идеология родового общества, что вполне естественно для общества с неразвитыми феодальными отношениями. Отсюда сохранение в коммуникативном поведении элементов первобытных общественных отношений, древней религиозно-мифической, прежде всего языческой, обрядности: обычай избегания, табу на личные имена, заклинания, заговоры и т. п. Но они снабжаются нередко принципиально новой мотивировкой куртуазной, светской. Этикет перерабатывает, переоформляет прежние стандарты общения, подчиняет их новым условиям жизни. В этом еще одна из особенностей традиционно-бытовой культуры общения адыгов. Она настолько значительна, что ее можно включить в число конструктивных принципов адыгского этикета. Назовем этот пятый по счету принцип адыгского этикета принципом ремотивации коммуникативных действий и движений.

Конструктивные принципы этикета существуют в виде системы свойственных данному этносу социальных установок, привычек коммуникативного поведения. Это, таким образом, важнейшие компоненты национального характера народа, взаимно дополняющие друг друга.

ПРИНЦИП СКРОМНОСТИ И ТОЛЕРАНТНОСТИ

Скромность и толерантность (терпимость, снисходительность) моральные ценности общечеловеческого характера. Однако экспликативная модель этих чувств своеобычна у разных народов и разных сословий внутри одного этноса. Акты поведения, нескромные с точки зрения представителей одного этноса, могут иметь совершенно противоположное значение в системе ценностей другого. Это общеизвестно и не требует доказательств.

Мы рассмотрим некоторое число экспликативных моделей скромности и толерантности у адыгов, ориентируясь главным образом на те из них, что дают наибольшее представление о конструктивной значимости принципа и являются рыцарскими по своему содержанию.
Грубым нарушением этикета считался разговор мужчины о собственных достоинствах и вообще о своей персоне. На это обращают внимание многие авторы XIX в. Например, Н. Дубровин вслед за К. Ф. Сталем пишет: «...храбрые по природе, привыкшие с детства бороться с опасностью, черкесы в высшей степени пренебрегали самохвальством. О военных подвигах черкес никогда не говорил, никогда не прославлял их, считая такой поступок неприличным. Самые смелые джигиты (витязи) отличались необыкновенной скромностью, говорили тихо, не хвастались своими подвигами, готовы были каждому уступить место и замолчать в споре; зато на действительное оскорбление отвечали оружием с быстротою молнии, но без угрозы и брани» (Дубровин, 1927, 54). У Хан-Гирея находим аналогичное свидетельство: «Говорить о своих подвигах, приписывать самому себе подвиги, в каком бы то ни было виде, почитается у черкесов величайшим пороком. Не менее того, по их мнению, хвалить человека в глазах его есть гнусное лицемерие» (1836, 321). В отношении последнего правила следует сказать, что ныне оно уже мало соблюдается, особенно у кабардинцев, любящих за столом и в других местах произносить хвалебные речи в честь присутствующих. Однако и сейчас еще в ходу пословица: Нэрылъагъу щытхъур нэрылъагъу убщ * В глаза хвалящий [все равно, что] в глаза хулящий.

Адыгские рыцари, боясь прослыть хвастунами, даже самые яркие, драматические страницы своей жизни пытались представить коротко, без аффектации. Следующий факт (о нем любят рассказывать старики в нынешней Черкесии) красноречивое свидетельство тому. Во время русско-кавказской войны, на одном из собраний старейшин было принято решение о смертной казни двух братьев Шовгуровых, предательство которых послужило причиной гибели жителей целого аула на реке Лабе. Привести приговор в исполнение было поручено рыцарю, известному во всей округе под именем Мыхьэмэт-1эшэ Магамет-колчерукий. Он застрелил обоих братьев в момент, когда те возвращались с чьей-то свадьбы и сообщил об этом следующим образом: Ержыбыжьыр гъуэхъуащ Щогъур и къуэжьит1ыр гъуэгащ (Ержиб прогремел Шовгура сыновья взревели) [Записано со слов Б. Хакунова, слышавшего эту историю от ныне покойного Пыту Кимова (КЧАО). Ержиб тип ружья, названный по фамилии мастера-исполнителя].

Это сообщение иносказательное в известном смысле. Даже употребления слов «я» и «застрелил», как мы видим, удалось избежать рыцарю.

Некоторые честолюбцы из числа мужчин все же находили один, по понятиям адыгов, не совсем благопристойный способ поведать о себе, о своих подвигах. Они прибегали к помощи песни, которую заказывали джэгуак1уэ профессиональным певцам-сказителям. Н. Дубровин в связи с этим пишет, что черкесы чрезвычайно впечатлительны, легко воспламеняются песнью и рассказом. Этою чертою народного характера весьма часто пользовались люди, желавшие овладеть народным мнением и занять степень военных начальников и предводителей в борьбе с врагами. Задумав какое-нибудь пред приятие, они отправляли по краю преданных им импровизаторов, которые прославляли их ум и дела, увлекая народ в их пользу. Одним певцам принадлежало исключительное право рассказывать подвиги черкесских героев... (См.: Дубровин, 1927, 86). Хан-Гирей приводит несколько фактов, свидетельствующих о такого рода свободе песенного слова. Среди них особенно замечательна история возникновения песни о старом Бексирзе: «Он был уже в глубокой старости, когда сыновья его поручили певцам сложить жизнеописательную песню об их отце. Старец, узнавший о том после того, когда песня уже была сложена, потребовал к себе сыновей своих и певцов, приказал певцам пропеть сложенную ими песню и, найдя в ней описание такого подвига, который унижал одного из его соперников, приказал порицание выкинуть из песни. Скромность почиталась в старину между черкесами первым украшением человека» (1974, 129-130). Впрочем, и само сочинение и исполнение жизнеописательных песен при жизни рыцаря было не правилом, а исключением из правил: «Заслуги своих великих людей черкесы воспевали обыкновенно после их смерти» (Дубровин, 1927, 54). Хан-Гирей объясняет это опять-таки «скромностью черкесских нравов» (1974, 275).

К запрету на хвастовство примыкает запрет на похвалу детей родителями и вообще всякий разговор о них. «Создается такое впечатление, пишет Тебу де Мариньи, что черкесы избегают всего того, что напоминает им о их привязанностях и удовольствиях... у них даже считается неучтивым говорить о детях, особенно маленьких» (Мариньи, стр. 314). Всякого, кто заводил разговор о достоинствах дочери или сына, высмеивали, считали бестактными в высшей мере. Отсюда пословицы типа: Уит1уанэ умыуб, уи бын ущымытхъу Вторую жену своего мужа не ругай, своих детей не хвали; Зи нысэгъу зыубрэ, зи бын щытхъурэ Жену деверя ругающая и своих детей хвалящая [одинаково недостойны уважения].

Если хвалят парня или девушку, присутствующие при этом родители считают своим долгом прервать говорящего: выслушивать такое приятно, но неприлично. Обычно это делается в шутливой форме; если, например, речь идет о сыне, говорят: А щ1элэжь ц1ык1ура жыхуэп1эр? Щыгъэт, кхъы1э, здынэса щы1экъым ар. Ты говоришь про этого мальчишку? Перестань, пожалуйста, он еще ничего не достиг. В таком же духе высказываются старшие братья о младших.

Категории ц1ыхугъэ человечность, адыгагъэ адыгство, о которых речь пойдет ниже, обязывали щадить самолюбие другого человека, по мере возможности доставлять ему меньше неудобств и стойко, без жалоб переносить неудобства, причиняемые собственной персоне. Памятуя об этом, в общественном месте «враги остаются в границах вежливости и даже оказывают нередко друг другу разные услужливости» (Хан-Гирей, 1836, 320). «Если обидчик случайно встретит обиженного, то он не должен первый нападать, а вправе только обороняться. В поле он должен уступать ему дорогу, в доме у постороннего тотчас уходить, когда вошел обиженный» (Торнау, 1864, 40).

Запрещалось (по крайней мере в течение 2-3 дней) расспрашивать гостя о том, кто он таков, откуда и куда держит путь. Необходимо было прежде оказать путнику услуги и почести, которые предписывает адыгский этикет. Это было своего рода приобретением права на расспросы. Впрочем, и во всех других ситуациях рекомендовалось избегать вопросов, которые могут представить для собеседника некоторые затруднения; ограничиваются, как правило, расспросами общего характера (о новостях, о здоровье и т. п.) Излишнее любопытство нарушает правила адыгской вежливости, о чем в свое время писал А. Кешев (1977, 255-256). Вообще же у черкесов, по свидетельству Хан-Гирея, «правило таково, что должно... более слушать и менее говорить» (1836, 320).

Рыцарский этикет, как известно, обязывает мужественно переносить страдания, не доставляя хлопот окружающим. В связи с этим обращает на себя внимание ритуализованное поведение раненого. По обычаю, вокруг него днем и ночью поют, пляшут, веселятся девушки и парни, видимо, с целью отогнать злых духов и ускорить выздоровление юноши-рыцаря. «Больной сам участвует в забавах и пении, нередко преодолевая несносную боль, и при входе почетного посетителя или девиц каждый раз встает с постели. Если исполнить эту учтивость ему нет возможности, то, по крайней мере, он приподнимается...
Я, продолжает Хан-Гирей, видел человека на одре смерти, до того близкого к гробу, что не было уже никакой надежды, но при входе нашем, услышав, что мы приехали посетить его, он до того употребил усилие, что повредил перебитые кости и упал в обморок от ужасной боли. Жалостно было смотреть на судороги его, и через три дня после того он умер, превозносимый похвалами за мужественное терпение.

Если больной охает, морщится и не встает при входе посетителей, то навлекает на себя дурное мнение народа и подвергается насмешкам; такое обстоятельство делает черкесов терпеливыми в болезнях до неимоверности» (Хан-Гирей, 1974, 202).

История (рассказанная одним стариком из Чегема-II, КБАССР), в которой, мы, к сожалению, забыли имена действующих лиц, еще одно свидетельство толерантности и куртуазии, предусматриваемой адыгским этикетом. Трудно передать ее столь же красочно, как она звучала в устах старого адыга, но суть такова. Один из кабардинских князей приблизил к себе (включил в свою дружину) молодого, малоизвестного рыцаря незнатного происхождения. Однажды, после возвращения с охоты, князь устроил пир для всей свиты. Молодого рыцаря среди них не оказалось, хотя он принимал участие в охоте. Впрочем, его отсутствие никем не было замечено. Можно поэтому представить, каково было удивление участников пира, когда утром, выйдя во двор, они увидели юношу, стоящего в том же положении, в каком они его оставили, но всего запорошенного снегом. На естественные в такой ситуации вопросы тот ответил, что он не был приглашен в дом, но не посчитал нужным напоминать о своей малозначительной персоне и беспокоить компанию из-за такого пустяка.

Народ сохранил эту историю, передавая ее из уст в уста, видя в ней поучительный пример благородства, терпимости, проявленного юношей из народа.

Другой пример такого же порядка.
Кабардинский рыцарь Мисост Катей держал свой путь в один из аулов феодальной Черкесии, когда его догнал молодой, незнакомый ему человек. После обмена приветствиями, последний, как это положено по рыцарскому этикету, предложил М. Катею свои услуги спутника, сопроводителя гъусэ и получил на то согласие. Через некоторое время, когда взору путников предстал какой-то аул, юноша сказал, что у него здесь живет сестра и он едет к ней. Вскоре он скрылся за первыми домами. Катей, хотя у него были неотложные дела, спешился с коня и стал дожидаться своего спутника. Юноша, не подозревая об этом, гостил у сестры до следующего дня, а наутро отправился домой. На окраине аула он встретил Катея, который весь заиндевел на ночном морозе. Немало удивившись этой встрече, юноша спросил, что Катей делает здесь и почему не продолжает свой путь. Благородный рыцарь ответил так: А хуэмыху, Къатей Мысост и гъусэр къигъанэри к1уэжащ жа1эу зэхэпха? Дызэгъусэщ жызы1ар уэращ. Дызэгъусэжкъым жып1амэ сыныппэплъэнтэкъым Эх, растяпа, слышал ли ты, чтобы говорили: Катей Мисост ушел, оставив своего спутника? Мы спутники сказал ты сам. Если бы ты сказал, мы уже не спутники, езжай своей дорогой, я бы не стал тебя дожидаться [Записано со слов А. Гукемуха, получившего эти сведения от известного черкесского сказителя Н. М. Кандохова (аул Заюко КЧАО).].

У адыгов по сей день сохраняется бесчисленное множество подобных преданий. Причем, многие из них повествуют о рыцарских, благородных поступках женщин. Вот одно из них. «В 1846 году бесланеевский князь Адильгерей Каноков, вследствие давно существовавшего кровомщения, убил кабардинского князя Магомета Атажукина. Враждовавшие князья, окруженные своими узденями, встретились на р. Урупе. Завязалась перестрелка, погибло 14 человек, в том числе и Адильгерей Каноков». Так описывает начало этой истории К. Ф. Сталь (1900, 118). Но нас интересуют дальнейшие события, не зафиксированные в литературе, но сохраненные в устном предании.

Трупы князей были доставлены в дом Канокова, находившийся поблизости. Увидев на полу бездыханное тело своего мужа, княгиня, как и положено, принялась его оплакивать. Присмотревшись же к трупам, лежащим перед ней, она замолкла и, указав на труп Атажукина, лежащий недалеко от порога кунацкой, сказала: «Мыр бийми, хьэщ1эщ, жьант1эмк1э дэфхьэ Это хоть и враг, но все же гость, перенесите в жанта [почетное место в комнате, самый дальний от двери угол справа].

Поистине, это пример завидного самообладания! И в самом деле даже в отношении к трупу, причем, трупу человека, от рук которого погиб ее муж, княгиня сочла необходимым соблюсти правила черкесской вежливости. И это не могло пройти мимо внимания присутствующих. Слух о ее благородном жесте распространился во всей округе.

Бытование такого рода преданий в устном народном творчестве адыгов, конечно же, не случайно. Оно является отражением ценностных ориентации жителей феодальной Черкесии, ориентации на своеобразно понимаемую рыцарскую скромность, толерантность, комильфотность. Это, по вполне понятным причинам, оказало мощное воздействие на всю сферу традиционно-бытовой культуры общения народа. Предания такого типа вполне справедливо считать распространителями, популяризаторами этикетных форм поведения. В силу этого они выступают кроме того в поэтической, по словам Т. В. Цивьяна, функции. Она, по его мнению, проявляется в следующем: «1) участник этикетного поведения с предельным изяществом выполняет приемы, предписанные для данной ситуации; 2) участник этикетного поведения применяет большее число приемов или более сложные приемы, чем его партнер; 3) участник этикетного поведения позволяет себе отклонения от правил, но такие, что они лишь подчеркивают его полное и свободное владение этикетными приёмами» (Цивьян, 1966, 149).

Такая отчужденная, идеализированная форма представления этикета составляет по существу особый мир, особый жанр устного народного творчества адыгов жанр рыцарских рассказов (преданий). Каноны (сюжеты, образы, формулы), по которым строятся эти рассказы, образуют этикет особого рода, удачно обозначенный «литературным этикетом»

ПРИНЦИП ПОЧИТАНИЯ СТАРШИХ

В семье и за ее пределами он сильно сказывается на коммуникативном поведении младших. «Не только сын перед отцом, но и меньший брат перед старшим сесть не смеет и не вступает в разговор в присутствии посторонних лиц. Равно и в беседах, где случаются старейшие летами, молодые люди не смеют говорить громко или смеяться, но обязаны отвечать скромно на делаемые им вопросы» (Броневский, 1823, 123). Эти модели, описанные известным русским историком первой половины XIX в., сохранились у адыгов почти без изменения и по сей день выступают в качестве предписаний поведения во время беседы. Вообще люди пожилые, независимо от статуса и пола, находятся здесь на особом положении, благодаря чему старость находит себе защиту от одиночества, насмешек. Немецкий ученый прошлого века К. Кох писал в связи с этим: «В то время как у нас, к сожалению, государство очень редко берет под защиту стариков, и они полностью зависят от молодого поколения, у черкесов старики пользуются всеобщим почтением. Тот, кто оскорбил старика или пожилую женщину, подвергается не только всеобщему презрению, но его поступок обсуждается народным собранием, и он несет за это кару в зависимости от величины проступка» (Кох, стр. 591).

Младшим в присутствии старших вменяется в долг проявлять скромность; хвастовство, бахвальство и вообще какие-либо пространные речи о своей персоне считаются грубым нарушением этикета. Молодой человек всем видом должен выражать внимание, уважение к старшему, готовность выполнить любое его поручение. Такая установка исключает возможность держать руки в карманах, стоять полусогнутым, сидеть развалившись, ерзать на стуле, поворачиваться к другим спиной, чесать затылок, нос, курить, жевать, подпирать щеку или лоб рукой, имеются специальные вежливо-скромные формулы для обращения к старшим, для выражения им благодарности, особым правилам подчиняется размещение старших и младших в пространстве и т. д. и т. п. И еще одна деталь: старший в окружении младших может говорить с почти полной уверенностью, что его слова будут выслушаны со вниманием и почтением, даже в том случае, когда они идут вразрез с действительным положением вещей или с планами, ожиданиями младших. Коротко говоря, в регуляции коммуникативных актов и движений возрастные роли занимают не меньшее место, чем роли социальные в том плане, в каком их представляют в американской социальной психологии. (См. Berlo, 1960, 136). Не зря офицер русской армии Ф. Торнау, два года (1836-1838 гг.) находившийся в плену у кабардинцев, писал: «Лета ставятся у горцев в общежитии выше звания. Молодой человек самого высокого происхождения обязан вставать перед каждым стариком, не спрашивая его имени, уступать ему место, не садиться без его позволения, молчать перед ним, кротко и почтительно отвечать на его вопросы. Каждая услуга, оказанная седине, ставится молодому человеку в честь.

Даже старый невольник не совсем исключен из этого правила» (Торнау, 1864, 419). Следует однако заметить, что это лишь общее правило. Классовое деление общества вносило в него свои поправки. Старожилы сел. Заюково (КБАССР) утверждают, что до революции на празднествах очень часто безусого князя или дворянина сажали на почетное место, а старцы из числа низшего сословия не смели даже стать с ними рядом. Аналогично этому, встречаясь с князем, крестьяне, независимо от их возраста, обязаны были спешиться, «оказывая знаки почтения сану его» (Хан-Гирейт 1836, 322). Ссылаясь на обычай шудэгъазэ за всадником следование князь вынуждал иногда следовать за ним целому обозу подвод, встретившемуся в пути. Таким образом, расшатывались древние, демократические устои принципа почитания старших. Знать использовала его в своих целях и интересах.

Особенно это касается предреволюционного периода истории, когда классовое деление общества, по примеру русских, приобрело значительный размах, вплоть до возникновения резких антагонистических противоречий между эксплуататорской верхушкой и простым народом. В прежние же времена, т. е. еще в первой половине XIX в., власть князей и дворян ограничивалась народным собранием. Рассказывают, например, что один из кабардинских князей был лишен этого звания за то, что, злоупотребив своей властью, разрешил, а по существу, вынудил, следовать за ним обозу крестьянских подвод.

Почтение к старшему выступало иногда в утрированной форме. Ш. Машкуашев (сел. Ст. Черек, КБАССР) утверждает, что в прошлом мужчина, идущий один по улице, должен был держаться левой стороны дороги, символически уступая правую, почетную сторону старшему в роде (если таковой имеется). По той же причине он, будучи старшим за столом, отказывался исполнить ритуал дележа щхьэлъэныкъуэ (баранья голова, разделенная надвое). Младшему строго воспрещалось окликать старшего. Чтобы привлечь внимание старшего, нужно было войти в поле зрения последнего и затем уже обращаться к нему. Отсюда две пословицы, по-разному отображающие один и тот же стандарт общения: Нэхъыжьым к1элъыджэркъым, - к1элъок1уэ - Старшего не окликают, его догоняют; Къоджэр нэхъыжьщ - [Тот], кто окликает тебя, тот старше. В дополнение к этому, прежде чем сказать что-либо старшим, ведущим беседу, младшему полагалось актуализовать специальную вежливо-почтительную формулу вступления в разговор: Къысхуэвгъэгъу, фэ фи пщ1ыхь хуэдиз акъыл си1экъым сэ, ауэ хуит сыфщ1амэ, зы псалъэ ныфхэслъхьэнут - Простите, я не располагаю мудростью [умом] ваших снов, но, если бы вы позволили, я сказал бы одно слово.

Принцип уважения к старшим определяет порядок рассаживания за столом. При этом возникает любопытная в психологическом отношении ситуация: все опасаются занять место, которое не соответствует их возрасту и рангу, и потому некоторое время стоят в нерешительности, соизмеряя свой возраст с возрастом присутствующих. При этом нередко возникают локальные споры и препирательства: каждый стремится уступить наиболее почетное место другому, доказывает, что оно по праву принадлежит ему, а не его малозначительной персоне. Нетрудно понять, что эти действия являются проявлениями тех свойств национального характера, о которых было сказано выше. Тот, кто нарушает правила чести (нэмыс) при рассаживании, т. е. занимает место, которое заслуживают другие, наиболее почетные гости, тот в какой-то степени дискредитирует себя в глазах общественного мнения. Вот почему адыги любят повторять: Жьант1ак1уэу ущымыт, узэрьщыт укъалъагъунщ - Не стремись к почетному месту, [и без того] заметят, каков ты есть, [чего заслуживаешь]. Наиболее предпочтительным в этой ситуации считается занять место, которое предлагают старшие за столом или хозяева дома. Отсюда другая пословица, которая имеет и более глубокий смысл: Жьант1эм ущ1эмыкъу, пхуэфащэмэ, къыплъысынщ - Не стремись к почетному месту, если ты его заслуживаешь, оно тебе достанется.

Желание уступить более почетное, удобное место другому, выступает с одной стороны в качестве симптома воспитанности, вежливости, скромности, а с другой в качестве намеренной демонстрации этих свойств. Когда второе берет верх над первым, названные действия приобретают показной, затяжной характер, и совершенно справедливо осуждаются в народе. И это критическое отношение к этикету, точнее, к его извращениям, нашло соответствующее выражение в пословице, которую нет-нет да и ввернет кто-либо в процессе рассаживания: Адыгэм т1ысын дымыухыурэ к1уэжыгъуэр къос - Адыги, не успеваем рассесться, как настает время расходиться.

Существует множество других речевых и неречевых стандартов коммуникации, определяющихся соотношением «старший младший». О некоторых из них мы узнаем в последующих разделах книги. Сейчас же заметим, что почитание старших обычай, берущий свое начало в глубокой древности, он является в какой-то мере рудиментом первобытной геронтократии стариковластия (См. Золотарев, 1932, 42), более или менее удачно вписавшимся в этикет всех народов земного шара, и об этом нельзя забывать.

Уважение к старшим внедряется в сознание адыгов как высший принцип, следуя которому можно достичь успехов в жизни и завоевать авторитет народа. Отсюда целый ансамбль пословиц-наставлений типа: Нэхъыжьыр гъэлъап1и уи щхьэр лъап1э хъунщ - Старшего почитай сам станешь почитаемым; Зи нэхъыжь еда1уэ и 1уэху мэк1уатэ - К старшему прислушивающийся в делах преуспевает; Нэхъыжьым жьант1эр ейщ - Старшему принадлежит почетное место.

То же самое наблюдаем у индийцев, китайцев, японцев. В древнеиндийском своде правил поведения «Законы Ману» имеются такие пункты:
«119. Не следует располагаться на ложе или на сиденье, используемом старшим; занимающий ложе или сиденье, встав, пусть приветствует его.
120. Ведь жизненные силы собираются покинуть молодого человека, когда приближается старший; он их опять восстанавливает вставанием и приветствием.
121. У имеющего обыкновение приветствовать, всегда почитающего старших, возрастают четыре долголетие, мудрость, слава и сила» (Законы ману, I960, 42).

У китайцев Сяо принцип почитания старших является важной составной частью Ли свода правил обычного права. Также и у японцев «почитание родителей, а в более широком смысле покорность воле старших... самая важная моральная обязанность человека» (Овчинников, 1975, 67). Отсюда использование в обращении со старшими подчеркнуто низких поклонов, специальных грамматических форм вежливости имен и глаголов.

ПРИНЦИП ГОСТЕПРИИМСТВА

Существует масса несовместимых явлений социальной жизни, и среди них рыцарство и скупость. Рыцари средневековой Франции, Германии, Испании, Японии, также точно как и рыцари феодальной Черкесии, подвергали насмешкам, изгоняли из своего общества всякого, кто был едва заподозрен в скупости. Щедрость один из важнейших пунктов всякого рыцарского этикета.

Исключительная щедрость адыгов всегда привлекала внимание исследователей, о чем можно судить по высказываниям целого ряда черкесских и иностранных авторов XIX в.: «Если уорк увидит на владельце хорошее платье, шапку или другое и пожелает иметь эту вещь, то владелец не вправе в том отказать» (Ногмов, 195В, 87). «...Черкесы нисколько не стесняются попросить то, что им нравится, и было бы смешно им отказать, так как любой имеет полное право попросить то, что у них есть» (Мариньи, стр. 309). «Стоит только похвалить чекмень, лошадь или другую вещь, черкес тотчас вам ее дарит» (Сталь, 1900, 133). «Щедрость и отвага лучшее у черкесов средство приобрести известность...» (Хан-Гирей, 1974, 298). Следует заметить, что и поныне это качество в большом почете среди адыгов. Нередки еще случаи, когда человек, похваливший шапку, галстук, книгу и пр. немедленно получает эти вещи в подарок от владельца. В автобусе, такси, ресторане каждый мужчина спешит заплатить за своих друзей, знакомых. Если же у кого-нибудь попросят взаймы небольшую сумму денег, он отдает ее с готовностью и считает неприличным принять назад...

Наивысшее свое воплощение находит щедрость адыгов и других кавказских и некавказских народов в обычае гостеприимства, в этом, по выражению Л. Моргана, «замечательном украшении человечества в эпоху варварства» (Морган, 1934, 34).

Гостеприимство черкесов широко известно и описано как в дореволюционной, так и послереволюционной литературе (См.: Интериано, стр. 50-51, Мотрэ, 130-132; Лопатинский, 1862, 80-82; Дубровин, 1927; Гарданов, 1964; Коджесау, 1968; Мамбетов, 1968 и др.). Его, как заметил впервые Л. Я. Люлье, не следует смешивать с куначеством правом покровительства и защиты. Оно состоит «в принятии и угощении посетителей и проезжающих, останавливающихся для отдохновения или для ночлега в доме знакомого или даже вовсе незнакомого им человека» (Люлье, 1859, 33; См. также: Налоева, 1971).

Так как подробная характеристика данного общественного института уже имеется (особенно в указанных работах В. К. Гарданова и Г. X. Мамбетова), мы коснемся здесь лишь некоторых сторон феномена гостеприимства, преимущественно тех, что связаны с общей направленностью книги.

Гостеприимство, как известно, обычай, берущий свое начало в глубокой древности. Он был и остается, в той или иной мере, обычаем всех народов земного шара. Открытым остается, однако, вопрос о генетических корнях этой этнической универсалии: одни ученые трактуют его неверно, другие (их, кстати говоря, большинство) вовсе обходят.

Заметим с самого начала, что объяснения типа «общая склонность к рыцарским странствованиям произвела естественным образом всеобщее почтение к гостеприимству» (Броневский, 1823, 130), «в основании его лежит общечеловеческая нравственность» (Шанаев, 1890) для данного случая не годятся. Гостеприимство, надо полагать, возникло в родовом обществе, до склонности к рыцарским странствованиям, и в основе его лежала отнюдь не общечеловеческая нравственность в духе Фейербаха. Тем не менее некоторые ученые не могут отказаться от подобных воззрений (См. напр. Тэйлор, 1882, 404; Чурсин, 1913, 64; Магомедов, 1974, 288-289).

Существует кроме того концепция, объявляющая гостеприимство порождением магии, религии. При желании некоторые основания для этого можно найти. У древних индийцев, например, гостеприимство представляют в виде одной из разновидностей жертвоприношения, ср. «Обучение жертвоприношение Брахме, тарпана жертвоприношение предкам, хома богам, приношение боли духам, гостеприимство жертвоприношение людям» (Законы Ману, 1960, 59). Суть последнего жертвоприношения в предписаниях типа: «Прибывшему гостю следует дать место для сидения, воду, а также пищу, сколько только можно, сдобрив [ее] должным образом. Гость, пришедший после заката солнца, не должен быть выгнан хозяином, вовремя он пришел или не вовремя, пусть он в его доме не пребывает ненакормленный» (Законы Ману, 1960, 61-62).

Л. Леви-Брюль, касаясь вопроса о гостеприимстве и обычае одаривать гостя, склоняется по существу к этой точке зрения. Вслед за рядом ученых, наблюдавших быт и культуру народов, стоящих на низкой ступени общественного развития, он считает, что радушие и доброта хозяина объясняются «прежде всего боязнью открыть поле действия для дурного влияния... Отказ вызывает гнев у просящего. Этим вызываются дурные намерения, враждебная настроенность (близкая к зависти), которая будучи раз пробуждена, обладает уже собственной силой и порождает зло. Но этого-то следует абсолютно избегать» (Леви-Брюль, 1937, 74).

Нетрудно заметить, что названные сакральные и полусакральные мотивы гостеприимства близки к тем, которыми руководствуются и сейчас представители всех народов мира, даже самых цивилизованных. В этом плане Леви-Брюль, конечно, прав, но трудно согласиться с тем, что они (эти мотивы) были исходными, а не производными от какого-либо другого. Мы имеем в виду мотив, который должен был развиться на почве практиковавшейся в эпоху первобытного коммунизма коллективной собственности. Сознание того, что все, чем располагает общество, является одновременно и твоим, не могло существовать без сознания «мое есть одновременно общественное».

Вот откуда берут начало необычайная щедрость и гостеприимство некоторых народов. Отсюда и поразительное сходство общих контуров гостеприимства. Мы находим гостеприимство адыгов и других кавказских народов в том же почти виде, в каком оно зафиксировано у древних евреев, германцев, испанцев, индейцев. Следующее описание гостеприимства у индейцев можно вполне отнести и к адыгам: «Если кто-нибудь входил в дом индейца в любой индейской деревне, будь то односельчанин, соплеменник или чужой, женщины дома обязаны были предложить ему пищу. Пренебрежение этим было бы невежливостью, более того, обидой. Если гость был голоден, он ел, если он был сыт, вежливость требовала, чтобы он попробовал еду и поблагодарил хозяев. Та же картина повторялась в любом доме, куда бы он не вошел в любое время дня. Обычай этот соблюдался исключительно строго, и то же гостеприимство распространялось на незнакомых людей, принадлежащих к своим племенам, так и к чужим» (Морган, 1934, 31).

Судя по библейским сказаниям, отражающим период XV-XVII вв. до н. э., древние евреи были не менее гостеприимны, чем индейцы. Они приглашали в дом незнакомых странников, давали им умыться, накрывали стол едой, а сами в знак уважения к гостям не садились с ними, «а стояли рядом, пододвигая им еду и питье» (См. Косидовский, 1965, 51). Так же точно как у жителей феодальной Черкесии у них считалось необходимым всеми возможными средствами защищать честь и достоинство гостя. Тех, кто нарушал правила гостеприимства, наказывали самым жестоким образом. (См. Сказание о преступлении сынов Вениаминовых).

Л. Морган один из первых ученых, показавших, что гостеприимство порождение социально-экономических отношений раннеродового строя. «Объяснения закона гостеприимства, пишет он, надо искать в коллективном землевладении, в распределении земледельческих продуктов, по домашним хозяйствам, состоящим из известного числа семейств, и в коммунистическом строе домашней жизни...» (Морган, 1934, 41). Приняв эту точку зрения, мы должны, следовательно, признать, что гостеприимство адыгов и соседних с ним кавказских народов покоилось на пережитках хозяйственной жизни, свойственной родовому обществу.

Раз возникнув, обычай гостеприимства был постепенно в той или иной мере освящен, конкретизирован, обоснован религией. «Индейцы, пишет Дж. Хекевельдер, верят, что «великий дух» сотворил землю и всё, что на ней, для общего блага людей. Он дал им страну, обильную дичью, и сделал это не для выгоды немногих а для пользы всех. Все было дано сынам человеческим в общее обладание. Все, что живет на земле, все, что на ней произрастает, все, что живет в реках и водах, текущих на земле, все это было дано всем сообща, и каждый человек имеет право на свою долю. Таков источник индейского гостеприимства, которое является не добродетелью, а строгим долгом» (Цит. по: Морган, 1934, 33-34). У адыгов, насколько можно судить по эпосу, гостеприимство поощрялось языческими богами. Они сами показывали пример гостеприимства, приглашая на свои пиршества выдающихся людей. Прием и угощение гостя одна из форм приобретения псапэ. Последнее надо понимать не просто как добро или добродетель (См. Шаов, 1975, 252), но как особую реакцию бога (богов) на поступки хозяина, а именно реакцию благорасположения и отпущения грехов. Псапэ антипод того, что адыги именуют гуэныхь - грех. Стало быть, нарушать принцип гостеприимства грешно. Не зря Хан-Гирей пишет: «черкесы вообще, принимая гостей, уверены в том, что делают угодное творцу» (1836, 326).

Сверх того, соблюдение принципа гостеприимства строго контролировалось общественным мнением. Нарушивших его подвергали «суду и наказанию» (Ногмов, 1958, 79), они «делаются предметом народного презрения, честные люди теряют к ним уважение и гнушаются их сообществом, на каждом шагу оскорбительные упреки встречают их...» (Хан-Гирей, 1836, 325). И в настоящее время ведущую роль в поддержании гостеприимства играет мнение общественности: соседей, знакомых, родственников, самих гостей.

Экспликативная модель адыгского гостеприимства своеобычна и чрезвычайно сложна, в эпоху рыцарства она была переоформлена, дополнена совершенно новыми элементами, несвойственными гостеприимству родового общества. Имеющиеся на сегодняшний день исследования не дают об этом полного представления. Поэтому необходимо было бы последовательно, шаг за шагом, выявить все многообразие стандартов и атрибутов коммуникативного поведения, относящихся к данному социальному институту, что для традиционно-этнографических работ, как было сказано, не характерно. Впрочем, приводимый ниже список пунктов адыгского гостеприимства тоже не претендует на полноту. В нем представлено лишь основное содержание ритуалов, предусмотренных гостеприимством, но с установкой на обстоятельность, детальность описания. С этой же целью в список включены соответствующие пословицы, они, как известно, лучше всего отражают внешний рисунок и внутренний смысл традиционно-бытовой культуры этноса.

Итак, основные пункты адыгского гостеприимства суть следующие:
1. Гость-священное, неприкосновенное лицо. Он несет с собой счастье и благополучие Хьэщ1эм насып къыдок1уэ * - С гостем приходит счастье; Адыгэм хьэщ1э и щ1асэщ - У адыгов гость любимец.
2. Обычай гостеприимства распространяется на всех адыгов, независимо от их состояния Адыгэм я нэхъ тхъэмыщк1эри бысымщ - У адыгов самый бедный и тот бысым **. «Беднейшие сословия так же гостеприимны, как и высшие, и бедный человек, даже крестьянин, угостит чем может и накормит лошадей, а чего не имеет сам, то займет у других». (Сталь, 1900, 135).
3. Долг каждого адыга пригласить к себе в дом тех, кто возможно нуждается в пище и ночлеге. «Любой незнакомец, идущий по аулу, встретив первого аульчанина, слышит традиционное «еблагъэ» добро пожаловать. Он искренне приглашает в свой дом и угощает» (Коджесау, 1968, 282).
4. Правом гостеприимства пользуются стар и млад, богатый и бедный, мужчина и женщина, враг и друг: Хьэщ1э щ1алэ щы1экъым - Гость молодым не бывает; Хьэщ1э лей щьпэкъым - Гостя лишнего не бывает; Хьэщ1эу къыпхуэк1уамэ, уи жагъуэгъури ныбжьэгъущ - Если гостем пришел, то и твой враг твой друг.
5. Наибольшим почетом пользуется гость из дальних краев Хьэщ1э гъунэгъу нэхърэ хьэщ1э жыжьэ нэхъ яъап1эщ - Дальний гость почетней (дороже) ближнего. Этим объясняются пышные встречи и проводы иностранных путешественников, которые затем восторженно отзывались об адыгском гостеприимстве.
6. В некотором отдалении от жилого дома каждая семья строит специальный гостевой дом*** - хьэщ1эщ

* Эта и значительная часть всех других пословиц, используемых в книге, приводится по двухтомному изданию адыгских пословиц: Кардангушев и др., 1965; Гукемух и др., 1967.
** Бысым принимающий гостя, хозяин дома. Восходит к древне-иранскому f'sumant обладающий скотом, скотохозяин (Абаев, 1949, 74).
*** Раньше у наиболее состоятельных семей было даже два гостевых дома: хьэщ1эщ - кунацкая и хьэщ1эщ жьант1э - почетная кунацкая. См. об этом: Люлье, 1859, 33. (кунацкая) и рядом коновязь. В кунацкой всегда имеются: треножные столики для угощения гостей, кровать, ковер, медный кувшин (къубгъан) и медная или деревянная чаша для умывания, полотенце, а также часто музыкальные инструменты (шык1э пшынэ - скрипка, бжьами - свирель). На стенах кунацкой обычно развешивается оружие. «Вне двора возвышается на расстоянии от пятидесяти до ста шагов сакля для гостей, в которой не живут и которая предназначается для гостей. Даже бедный адыг никогда не забывает построить саклю для гостей на своем дворе» (Лапинский, 1862, 62). «Мы спешились у Индар-Оглы, который вместе с сыном Ногаем вышел нас встречать к воротам своего двора и проводил нас в гостевое помещение, где стены были украшены саблями, кинжалами, луками, стрелами, пистолетами, ружьями, шлемами и большим числом кольчуг» (Мариньи, стр. 307).
7. Двери кунацкой открыты в любое время дня и ночи. Всякий прохожий может войти и расположиться там, не спрашивая хозяев. «Гость, приехавший ночью, мог зайти в гостиный дом никем не замеченный, поэтому хозяин дома до отхода ко сну обязан был заглянуть в гостиный дом. О приезде гостя могла свидетельствовать и лошадь, привязанная к коновязи» (Мамбетов, 1968, 231).
8. На случай прихода гостей необходимо всегда иметь запасы съестного Хьэщ1э къэк1уэнщ жы1и гъэт1ылъ, куэдрэ щылъащ жып1эу умышх - Гость придет, скажи и отложи, долго лежало, говоря, не ешь.
9. Увидев гостя, хозяин обязан выйти ему навстречу, приветствовать формулой ф1эхъус апщий, еблагъэ - Хорошим прибудь, добро пожаловать. Другие формулы приветствий для данного случая не годятся.
10. Всаднику помогают спешиться, держа коня под уздцы и заботятся о корме для последнего.
11. Первыми входят в кунацкую гости, все остальные следуют за ними. В настоящее время, ввиду отсутствия специального гостевого дома, впереди идет старший мужчина из числа хозяев, чтобы указать комнату, которая предназначена для гостей.
12. Проводив гостя в кунацкую, следует помочь ему снять верхнюю одежду, оружие и усадить на почетное место жьант1э.
13. Хозяева не садятся одновременно с гостем. Только после настоятельных просьб последнего садится тот из них, кто по летам и статусу стоит ближе всего к гостю. Если таковых нет, то никто не садится, все стоят.
14. Гостя расспрашивают о здоровье, и, после некоторого времени, о новостях.
15. Запрещается в течение трех дней спрашивать гостя о том, кто он таков, куда едет, откуда, с какой целью явился, на какое время, куда держит путь в дальнейшем и т. п. «...гость, если желал, мог сохранить полное инкогнито» (Дубровин, 1927, .
16. По истечении трех дней, т. е. после оказания гостю всех предусмотренных этикетом почестей, хозяин мог спросить, какими делами тот занят и чем он может быть полезен ему. Бысым считал своим священным долгом способствовать достижению тех целей, которые гость преследовал.
17. Недопустимо оставлять гостя одного в комнате. К нему заходят попеременно и приветствуют соседи, сыновья и дочери хозяина, но, как правило, не садятся, а вскоре удаляются или стоят, прислушиваясь к разговору старших, выполняя их поручения. «В промежутке от приезда до ужина являются соседи с приветствием; было бы невнимательно оставлять гостя одного в гостиной. Является также с визитом дочь хозяина и всегда за нею приносят блюдо со свежими или сухими овощами, глядя по времени года; гость приглашает ее присесть и по краткой беседе она удаляется» (Люлье, 1859,34).
18. Следует как можно быстрее накрыть стол лучшим из того, что есть в доме. Пока готовится главное угощение, гостю предлагают фрукты, сыр с пастой (круто сваренная пшенная каша) и пр. Затем следуют мясные блюда обычно в таком порядке: жареное мясо (лы гъэжьа), курица в соусе (джэд лыбжьэ), вареная баранина или говядина (хьэщ1эныш). Завершает трапезу мясной бульон, который пьют из деревянных чаш без ложек. Из спиртных напитков подают махъсымэ род браги, изготовленный из проса. Каждое блюдо приносят на маленьких треножных столиках. «...Вскоре был сервирован обед на пятнадцати маленьких столиках, которые сменяли друг друга по мере того, как мы пробовали находившиеся на них блюда» (Мариньи, стр. 307); «...Вслед за умыванием был принесен ряд низеньких круглых столов, наполненных кушаньем »(Торнау, 1864, 418).
19. Перед едой гостю предлагают помыть руки. При этом жена, сын или дочь хозяина подносит гостю чашу, поливает ему руки из кубгана и держит наготове чистое полотенце. Все это делается тут же в кунацкой, так что гостю не приходится даже вставать со своего места.
20. При удовлетворении других нужд, гостя сопровождает кто-либо из членов семьи, указывает ему уборную для гостей и вместе с ним возвращается. В уборной для гостей всегда стоит кубган с водой, часто там же висит полотенце и зеркало.
21. За столом хозяева следят, чтобы гость съел как можно больше и насытился.
22. Считается бестактным съесть свою порцию раньше гостя, так как в этом случае гость вынужден будет тоже оторваться от пищи. Отсюда замечание Т. де Мариньи: «для черкеса постыдно есть быстрее иностранца» (стр. 296).
23. После трапезы гостю вновь подают воду, чтобы он помыл руки.
24. Избегают пререканий с гостем, если, конечно, он ведет себя в рамках приличий, предусмотренных этикетом.
25. Приличия требуют, чтобы хозяева в присутствии гостя не разговаривали между собой.
25. Чтобы развлечь почетного гостя, приглашают соответствующих его возрасту и рангу соседей, родственников, устраивают танцы, игры, поют песни и т. п. «Лучшие певцы и музыканты села присутствовали на приеме гостя. Для молодого гостя устраивались танцы, а для знатного путника организовывались скачки, джигитовка, стрельба в цель, национальная борьба, а иногда и охота. Делалось все, что могло прославить село хозяина, у которого остановился гость» (Мамбетов, 1968, 236-237).
27. Совершенно исключается даже намек на то, что гость засиделся и ему пора покинуть дом: Хьэщ1э къашэ щы1эщи, хьэщ1э ишыж щы1экъым Существует приглашение гостя, но не существует выпроваживания гостя.
28. Пока гость находится в доме, его верхнюю одежду, если она этого требует, чистят, приводят в порядок. Если гость остается на ночь, то утром он находит свою одежду выстиранной и выглаженной.
29. Перед сном гостю помогают снять обувь и моют ноги (это делала обычно дочь хозяина). Этот обычай, наиболее характерный для абхазов, у адыгов исчезает уже в XIX в.
30. Священный долг хозяина охранять покой и защищать честь гостя. В случае необходимости он исполняет этот долг с оружием в руках: Адыгэ и хьэщ1э быдап1э исщ - Адыга гость в крепости сидит.
31. Гостя, собравшегося уходить, настойчиво просят посидеть еще, остаться на ночь, на несколько дней.
32. Наиболее почетным гостям принято дарить подарки.
33. Гостю, покидающему дом, помогают одеться, сесть на коня, держа лошадь по уздцы и придерживая левое стремя.
34. Сидящему в седле гостю дают иногда чашу махсыма, так называемую шэсыжыбжьэ стременную.
35. Необходимо проводить гостя до края села, как минимум за ворота усадьбы... Гостей, прибывших издалека и особенно иностранцев, провожают до следующего пункта назначения или сопровождают в течение всего времени путешествия по стране.
36. Расставаясь с гостем, бысым желает ему счастливого пути, всяческих благ и настоятельно просит заходить еще.
37. После прощания хозяин ждет, пока гость удалится на некоторое расстояние. Неприлично, развернувшись, сразу возвращаться в дом. Таков, если так можно выразиться, устав, определяющий поведение хозяина по отношению к гостю. Но существуют также правила, касающиеся поведения гостя в чужом доме. Часть из них призвана ослабить в какой-то мере неудобства, причиняемые хозяевам, другая часть фиксирует способы демонстрации признательности за радушный прием;
38. Гость первым приветствует хозяина возгласом: Сэлам алейкум, дауэ фыщытхэ - Сэлам алейкум, как поживаете.
39. Он отдается целиком во власть хозяина, который изощряется в соблюдении всех пунктов гостеприимства: Хьэщ1ап1э ущы1эмэ, къыпхуащ! уи унафэщ - Если ты в гостях, что тебе скажут закон для тебя; Хьэщ1эр мэлым нэхърэ нэхъ 1эсэщ - Гость смирнее овцы.
40. В народе осуждают гостя, который по тем или иным соображениям, не приняв традиционных почестей от одного хозяина, уходит к другому, например, к соседу - Зи бысым зыхъуэжым чыц1ыхъу хуаук1 - Тому, кто меняет хозяина, козленка [тощего] режут.
41. В гостях не следует много есть и пить, чтобы не прослыть обжорой и пьяницей. «Если в семье парень или старик отправляется на свадьбу, то его кормят досыта, говоря «1энэм утефыщ1ыхьу умык1уэ» - Стол обчищать [в гости] не ходи (АФ, 1963, 214).
42. Гостю запрещается малейшее вмешательство в дела семьи. Считается бестактным вставать без нужды со своего места, выходить из кунацкой во двор, заглядывать на кухню, где готовят угощение. «...во все время пребывания в чужом доме, гость, по обычаю старины, оставался как бы прикованным к месту: встать, прохаживаться по комнате было бы не только отступлением от приличий, но многим из соотечественников показалось бы даже и преступлением» (Дубровин, 1927, .
43. Гость должен хорошо ориентироваться в том, сколько времени ему пробыть в кунацкой, чтобы не обидеть хозяина за быстрый уход и не стать ему в тягость за долгое пребывание. «Считается неучтивым оставаться у одного хозяина больше двух ночей, хотя хозяин никому не укажет на дверь» (Лапинский, 1862, 84). Хьэщ1ап1эрынэр емык1ущ - Задерживаться в гостях неприлично. Закончив трапезу, гость благодарит хозяев в выражениях типа: Фи ерыскъыр убагъуэ - Ваша пища да размножится.
44. Считается осквернением дома выяснение отношений в гостях, сведение старых счетов, ссора, брань и т. п. «...При вражде и кровомщении лица, имеющие вражду, не показывают друг другу притворного внимания и вежливостей, а напротив, показывают, что не замечают друг друга и держатся один от другого подальше. Все это делается натурально, без натяжки и аффектации» (Сталь, 1900, 121).
45. Совершенно недопустимо оскорбление достоинства членов семьи, в которой гостишь, например, флирт с женой или дочерью хозяина. Л. Я. Люлье в связи с этим пишет: «Часто в подобных случаях всматривался я в наружное обхождение горцев и находил их пристойными и чуждыми всякого нахальства» (1859, 34).
46. Гость не требует услуг, подарков, а когда они ему предлагаются, из приличия некоторое время отказывается.
47. Гость должен воздерживаться от похвалы тех или иных вещей в доме хозяина: это может быть воспринято как просьба, в которой бысым по обычаю никак не может отказать, т. е. в конечном итоге как вымогательство.
48. Покидая дом, гость обязан поблагодарить за прием, попрощаться со старшими членами семьи.
49. Прежде чем сесть на коня, гость разворачивает его головой к дому, что символизирует его добрую настроенность и признательность хозяевам. «Если гости были недовольны хозяином, они садились на коней спиной ко двору хозяина, а если довольны, то они головы своих лошадей обращали ко двору хозяина...» (Киржинов,1974, 172).
50. Гость (особенно если он молод), отказывается от того, чтобы ему помогали сесть на коня, провожали дальше ворот. Он поступает так и в том случае, когда определенно знает, что хозяева настоят на своем.

Перечисленные пункты гостеприимства, безусловно, не исчерпывают всего содержания данного общественного института. Но как предварительный материал для анализа (в том числе и сопоставительного, типологического анализа), они вполне пригодны. Можно, в частности, указать на следующие особенности адыгского гостеприимства.

По общему своему рисунку оно совпадает с гостеприимством народов, стоящих на низшей и средней ступени варварства (аборигенов Австралии, индейцев и др.). Объяснить это можно только идентичностью форм исторического развития культуры всех народов земного шара. У адыгов, так же как и у всех других народов, гостеприимство восходит к характерному для родового общества «коммунистическому строю домашней жизни» (Морган).

Сохранив за собой общие черты древнего, первобытного гостеприимства, гостеприимство адыгов эпохи феодализма приобрело уже совершенно иное качество: оно стало составной частью, конструктивным принципом рыцарства вообще и рыцарского этикета, в частности. «Есть три качества, пишет Дж. Лонгворт, которые в этих краях дают человеку право на известность храбрость, красноречие и гостеприимство; или ...острый меч, сладкий язык и сорок столов» (Лонгворт, стр. 516). Рыцарский этикет внес свои поправки в гостеприимство, дополнил его совершенно новыми пунктами, по существу, целиком подчинил его своим принципам. Вместе с тем, по причинам вполне очевидным, было бы наивным полагать, что рыцарство породило гостеприимство.

Гостеприимство всегда занимало важное место в быту адыгов. В эпоху феодализма оно стало, кроме того, благодатной почвой для формирований и развития самобытного рыцарского этикета. И дело не только в самом уставе гостеприимства. Место данного общественного института в традиционно-бытовой культуре адыгов и других кавказских народов определялось в первую очередь его социальными функциями. Будучи своего рода эпицентром национальных и межнациональных контактов, гостеприимство играло громадную роль в интенсификации, оптимизации общения внутри этноса и за его пределами. Оно стимулировало и облегчало передачу культуры от одного поколения к другому, выполняя тем самым функцию интеграции и социального контроля. Наконец, гостеприимство способствовало трансляции и освоению культурных ценностей других, прежде всего соседних, народов. Можно поэтому согласиться с тем, что кунацкая своего рода общественное учреждение, принадлежавшее первоначально всей общине (Магомедов, 1974, 295). «Здесь впервые исполнялись... новые героические песни, делились новостями, молодежь обучалась песням, пляскам, политике, мудрости, истории, рыцарскому этикету всему, что необходимо молодому аристократу, а в новое время вообще молодому адыгу. Кунацкая была и рестораном, и концертным залом, и кабинетом, где решались политические проблемы, и университетом для подрастающего поколения» (Налоев, 1976).

В настоящее время, уступив свои функции другим социальным институтам и учреждениям, гостеприимство утратило свое былое общественное значение. Одновременно с этим оно стало менее изысканным и пышным, более гибким и обобщенным. И все же, несмотря на это, основные пункты адыгского гостеприимства прочно удерживают свои позиции в системе элементов традиционно-бытовой культуры этноса.

ПРИНЦИП ПОЧИТАНИЯ ЖЕНЩИН

Щыхубз пшэрыхь хущанэ - Женщине добычу (подарок) оставляют. В прошлом эта пословица была весьма распространена среди восточных адыгов. Возникла она, вероятно, как отражение (и необходимость поддержания) обычая, по которому мужчине, возвращающемуся с охоты или военного похода, набега, полагалось отдать часть добычи женщине, встреченной в пути. Затем, как это часто бывает, значение пословицы расширилось. Оно стало концентрированным выражением рыцарского отношения к женщине, реализующегося в целом ряде стандартов общения, фиксированных в этикете. Помочь женщине в беде, выполнить по возможности всякую ее просьбу, оберегать ее долг чести каждого мужчины. Люди, хорошо знающие быт, культуру, национальную психологию адыгов, не раз наблюдали этот принцип в действии. Того, кто нарушал его, осуждали, строго наказывали, говоря при этом: А гъуэгу мыгъуэм ежьэн, ц1ыхубз пшэрыхь хущанэ жыхуа1эр пщ1эркъэ - В путь несчастливый да отправишься, разве ты не знаешь, что такое «Щыхубз пшэрыхь хущанэ»?

Возникает вопрос, как согласуется это с утверждениями некоторых ученых о почти полном бесправии и униженности адыгских женщин в прошлом. Однозначного ответа на это, разумеется, не дашь. Ясно одно: суждения такого рода хотя и небеспочвенны, но все же, видимо, недостаточно обоснованны.

Прежде всего следует заметить, что традиции матриархата оказались у адыгов весьма устойчивыми. В народе еще живы образы мудрой Сатаней, предводительницы нартов, их советчицы во всех трудных делах, умной и обходительной Малечипх, женщины-богатыря Лашин, светлорукой Адиюх. Идея почитания женщины красной линией проходит через весь нартский эпос.

Судя по высказываниям авторов VII-XIX вв., адыгские женщины располагали большой свободой в обращении с мужчинами. «Они были общительны и любезны... пишет Олеарий. Некоторые даже приглашали нас зайти в их дома.» (Олеарий, стр. 84). В том же духе высказываются Я. Я. Стрейс (стр. 215-216) и П. Г. Брус. «Их хорошее расположение духа и приятная непринужденность в разговоре, пишет последний, делает их очень желанными; несмотря на все это, они слывут очень целомудренными...» (Брус, стр. 149).

Автор начала XIX века Тебу де Мариньи подытожил свои наблюдения за положением женщин в Черкесии следующим образом: «Прекрасный пол здесь, хотя ему и предназначается самая трудовая жизнь, далеко не осужден, как, например, у турок, на вечное затворничество. Особенно девушки допускаются на все празднества, которые они оживляют своей игривостью, и их общество является одним из лучших способов отдохновения для мужчин, с которыми девушки общаются с величайшей непринужденностью» (Мариньи, стр. 296).

В эпоху позднего средневековья среди европейских и отчасти азиатских стран было широко распространено мнение, что женщины феодальной Черкесии самые красивые в мире. Это еще больше усиливало интерес ученых и путешественников к их нравам и общественному положению, но в то же время порождало весьма противоречивые суждения на этот счет. В одних источниках они представляются целомудренными и стыдливыми, в других, наоборот, нескромными и своенравными, а иногда целомудренными и нескромными одновременно. Сообщения второго и третьего типов особенно характерны для авторов XVII-XVIII вв. (кроме указанных выше, см.: Паллас, стр. 221) и в значительно меньшей степени для авторов XIX в., что наводит на мысль о постепенном изменении отношений между полами в условиях классового общества и появлении все большего числа правил, предписывающих женщине быть более сдержанной в поведении.

Тем не менее среди адыгов по сей день живут воспоминания об отдаленном прошлом, когда женщины располагали большой свободой в отношениях с мужчинами. Правда, факты такого рода сами по себе не могут служить свидетельством почитания женского пола, это было всего лишь санкционированием некоторых отношений (унаследованных от матриархата), вероятно, выходящих за рамки собственно этикетного поведения. В этикете же закрепляются другие стандарты взаимодействия, наиболее прямо указывающие на почтительное, вежливо-скромное отношение к женщине. О них и пойдет речь в дальнейшем.

По обычаям адыгов мужчина должен был всячески оберегать женщину, помогать ей. Например, если женщина колет дрова, то всякий проходящий мимо мужчина обязан был предложить свои услуги. То же касается и всех других случаев, когда женщина выполняет тяжелую, «мужскую» работу. Просьба женщины о помощи обычно выполнялась мужчиной беспрекословно (См.: Хан-Гирей, 1836, 315).

Величайшим позором считалась ссора или брань в ее присутствии. Женщина могла приостановить любые действия мужчин, стоило только ей сказать: Щхьэлъащ1эм хьэтыр и1экъэ - на мыгъуэ - Платок женский (женщина) уважения (снисхождения) не заслуживает разве и прикоснуться правой рукой к платку на голове. 80-летний П. Альботов из сел. Кахун рассказал нам, что таким образом жена князя Таусултанова принудила своих сыновей отказаться от твердого намерения убить мужчину, как впоследствии оказалось, ложно обвиняемого в убийстве их старшего брата. К тому же приему могла прибегнуть женщина и во многих других ситуациях такого типа, например, когда необходимо было пристыдить мужчин, ведущих себя излишне фамильярно.

В результате наших наблюдений и расспросов было выяснено, что практиковалось три формы данного стандарта общения, которые различались по интенсивности, силе воздействия на адресата: 1) произнесение вышеуказанной формулы, 2) произнесение формулы с одновременным притрагиванием к платку, 3) сбрасывание платка. Самые непримиримые враги прекращали сражение, если женщина, сорвав платок, бросала его между ними.

Черкесские женщины появлялись в обществе с открытым лицом, свободно, без принуждения здоровались за руку с мужчинами, а в отдельных случаях выступали на собраниях и даже отправлялись в наезд вместе с джигитами. То же самое касается осетинских и в особенности абхазских женщин. В семье и за ее пределами они также располагали большими правами (См. Калоев, 1967, 186-189; Мачивариани, 1884) и неустанно отстаивали их. К. Мачивариани пишет в связи с этим: «Издавна защита семейных интересов у абхазцев лежала на женщине, которая во всех своих делах в этом случае шла рука об руку с женщинами, принадлежащими к соседним племенам: черкесам, убыхам и джигетам. Покушение на уничтожение разных прав женщин, освященных веками, вызывало здесь ряд волнений, которые всегда оканчивались победой женского влияния» (1884, 10).

Известно, что адыги обычно не имели более одной жены. Этикет предписывал быть с ней вежливым и обходительным; делом чести всякого мужчины считалось создание условий, при которых жена могла бы одеваться прилично, со вкусом. «Когда муж ударит или осыпит бранными словами жену, пишет Хан-Гирей, он делается предметом посмеяния, точно так, как когда бы он, имея способы, не одевает ее соответственно его состояния» (1836, 316) [Отсюда пословицы типа Фызым еуэр л1ымыхъущи, хъуэр зымыдэр л1ы дэлэщ - Жену бьющий мужчина - никчемный, шуток не понимающий мужчина дурак; Л1ыхъур фыздэубзэщи, л1ыбзыр фыздэуейщ - Муж настоящий с женой ласковый, муж-баба жену бьет.].

Жена управляла хозяйственными делами и пользовалась большим авторитетом в семье. «У шапсугов, пишет М. О. Косвен, старшая женщина патронимии называлась «бысым гуаше - княгиня дома», к ней обращались, за советом все женщины патронимии, она была главной хозяйкой распорядительницей в любой семье патронимии во время свадьбы, похорон, поминок и пр., она была обязательной советчицей при выборе жениха или невесты и т. п.» (Косвен, 1963, 201).

Если муж притеснял жену, она собирала свои вещи, уходила к родителям и возвращалась только после заверений супруга и его родственников в том, что это не повторится. Обычно же «обхождение мужа с женой скромно и деликатно», свидетельствует К. Ф. Сталь (1900, 128). Нельзя, однако, согласиться с его утверждением и заодно утверждением Кучерова, будто черкесским девушкам не представляется никакой возможности разговора и объяснения с женихами (См. по: Леонтович, стр. 172 и 117).

Существовало по крайней мере три возможности объяснения: 1) на празднествах, во время бальных танцев; 2) во время обряда щ1опщак1уэ; 3) визит жениха в дом девушки и разговор в отдельной комнате в присутствии третьих лиц (обычно сестер или подруг девушки, друзей жениха). Визит этот известен у адыгов под названиями хъыджэбзаплъэ, псэлъыхъу. «Когда девушка достигает брачного возраста, пишут Э. Л. Коджесау и М. А. Меретуков, для нее выделяют специальную комнату, и родители считают неприличным входить туда. Там ее могут навещать молодые люди. Молодой человек может зайти даже к незнакомой девушке и, если она ему понравится, попросить ее руки» (1964, 137).

Парни также имеют специальную комнату (или дом)-лэгъунэ (комната для друзей). «Почти каждый вечер молодежь собирается в лагуне и развлекается танцами, песнями, игрой на скрипке или гармонике. Туда может пойти любой молодой человек, желающий повеселиться, но девушки являются в лагуну только по приглашению» (Коджесау и Меретуков, 1964, 143).

В этих условиях формировались некоторые рыцарские элементы адыгского этикета. Особое место занимали среди них различного рода знаки внимания представителям женского пола, о чем свидетельствуют Хан-Гирей, А. Кешев и другие адыгские авторы, которые наверняка лучше других знали быт черкесов и глубже понимали их психологию. Первый из них в этнографическом очерке «Вера, нравы, обычаи и образ жизни черкесов» пишет: «Молодые черкесы, имея с девицами свободное обращение, имеют случай понравиться друг другу и дать понять свои чувствования» (Хан-Гирей, 1974, 184). Второй в повести «Чучело» вывел образ прекрасной адыгской девушки Назики и показал образцы рыцарского отношения к женскому полу, типичные для адыгов. Поклоняясь красоте и доброте Назики, юноши делают ей различные подарки и готовы выполнять все ее прихоти: «В целом ауле не нашлось бы джигита, который не бросился бы в огонь и в воду по одному ее слову, и тот из них считался бы недостойным имени мужчины, кто бы осмелился не исполнить ее священной воли» (А. Кешев, 1977, III). Во время празднеств, на которых неизменно присутствовала Назика, «в ауле не оставалось пустого места от приезжих всадников», выстрелы в ее честь то и дело оглашали округу, так что «за пороховым дымом пряталось самое небо», мужчины «нередко схватывались за оружие, оспаривая друг у друга честь сделать два-три круга с ней», а гегуако славили княжну на манер трубадуров Прованса: «Ты краса и гордость земли адыгской... Твои глаза краше блестящих звезд на синем небе. Твой стан гибче камыша, что растет на берегу Белой речки. Счастлив юноша, который тебя назовет своею. Да пошлет аллах счастье на земле родителям твоим, а когда они умрут, да отворит он пред ними ворота рая. Не думай, красавица, что я тебе льщу. Мать родила меня не льстить, а говорить людям правду, и своим скудным словом славить дела храбрых юношей и красоту наших девушек. Ну, танцуйте же, молодцы! Славьте со мною мою Назику во все концы света. Пусть черкесские девушки подражают ей во всем, а юноши тоскуют по ней» (Кешев, 1977, 112-113).

Чтобы не создалось впечатление, что это вымысел, свойственный художественным произведениям, сошлемся на свидетельство Ф. Торнау, офицера русских войск, бывшего, как было сказано, около двух лет в плену у кабардинцев и выучившего их язык: «У черкесов не скрывают девушек; они не носят покрывала, бывают в мужском обществе, пляшут с молодыми людьми и ходят свободно по гостям; поэтому каждый мог ее (имеется в виду сестра Айтека Канукова Б. Б.) видеть и, увидавши, расславлять ее красоту» (Торнау, 1864, 38).

В том же духе высказывается Дж. Лонгворт. Он считает необходимым указать «слабый, по его мнению, налет рыцарства», обнаруживающийся в отношении мужчин к женщинам и в подтверждение этому приводит такие факты: «На празднествах у молодых людей бытует обычай, поднимая чашу с бузой с тостом в честь избранницы сердца, разрядить в воздух ружье или пистолет. Вызов немедленно принимается теми, у кого есть заряд пороха..., чтобы в той же манере отстаивать превосходство их собственных пассий. Другой обычай, который здесь существует, это принять участие в скачке за призом, находящимся в руках прекрасной мадмуазели и представляющем собой разукрашенную кобуру для пистолета, произведение ее нежных пальчиков» (Лонгворт, стр. 574). Аналогично этому на скачках, устраиваемых во время поминок юноши, «оспаривают призы с тем, чтобы презентовать свой приз даме как дань ее красоте» (Бесс, стр. 345).

К числу образцов рыцарства можно отнести и вышеупомянутый обычай вставать при виде женщины. Следует заметить, что и сейчас он неукоснительно соблюдается в адыгских селах. Почтенные старики восьмидесяти, девяноста, а то и ста лет чинно поднимаются, когда по улице проходят женщины, которым нет и тридцати.

Наконец, до самого последнего времени сохранялся обычай, замеченный еще в XIX в. Ж. де Бессом (стр. 346), по которому всадник, встретив в пути (в поле) женщину, спешивался и провожал ее до места назначения, на время оставив свои дела, какими бы важными они ни были. При этом поводья он держал в левой руке, а женщина шла с правой почетной стороны.

Думаю, что приведенных примеров достаточно, чтобы поколебать представление о полном бесправии и униженности адыгских женщин в прошлом.

Конечно, тезис об их зависимом положении нельзя отрицать целиком. Действительно, в семье, как правило, муж диктовал свои условия, хотя он не был безраздельным господином. Но и это в большинстве случаев лишь видимость: жена оказывает мужу внешние знаки почтения и покорности таков обычай, но фактически делами семьи управляла женщина, и в этом плане ее положение напоминает положение японской женщины (См. Овчинников, 1975, 63). Наблюдение за современными кабардинскими семьями, в которых поддерживаются лучшие традиции адыгэ хабзэ, свидетельствуют о том же. Мы видим, что очень часто мнение жены оказывается решающим, когда стоит вопрос о постройке дома, женитьбе сына, поступлении его в учебное заведение и т. п. Что же касается других более мелких проблем, то муж в них и вовсе не вмешивается, все решает жена. То же самое наблюдается и у адыгейцев (Коджесау и Меретуков, 1964, 122).

Мы не склонны отрицать также, что женщины выполняли тяжелую работу по дому, в то время как мужчины были менее обременены делами и имели больше свободного времени [Это касается особенно мужчин, принадлежащих к высшему сословию. Ср.: «Черкесский дворянин проводит жизнь на лошади в воровских набегах, в делах с неприятелем или в разъездах по гостям. Дома у себя он проводит весь день, лежа в кунацкой, открытой для каждого прохожего, чистит оружие, поправляет конскую сбрую, а чаще всего ничего не делает». Торнау, 1864, 60.]. Действительно, так было в XIX в. «Обязанность жены черкеса тяжка, писал Хан-Гирей, она шьет мужу всю одежду, с ног до головы; сверх того, вся тягость домашнего управления лежит на ней» (1836,60).

Можно ли, однако, вслед за некоторыми учеными, считать это безусловным свидетельством приниженности женщины? Ясно, что нет. Вспомним, что писал по этому поводу Ф. Энгельс: «Разделение труда между обоими полами обусловливается не положением женщины в обществе, а совсем другими причинами. Народы, у которых женщины должны работать гораздо больше, чем им полагается по нашим представлениям, часто питают к женщинам гораздо больше подлинного уважения, чем наши европейцы. Дама эпохи цивилизации, окруженная кажущимся почтением и чуждая всякому действительному труду, занимает бесконечно более низкое общественное положение, чем выполняющая тяжелый труд женщина эпохи варварства...» (Ф. Энгельс, 1961, 53). Можно в связи с этим сослаться и на целый ряд других ученых, например на М. М. Ковалевского (1939, 89-90), современного польского ученого М. Фритцханда (1976, 114).

Остается сказать, что рассматривая положение женщины в дореволюционном прошлом, подчас неоправданно абстрактно представляют это прошлое. Дореволюционное прошлое исчисляется столетиями, тысячелетиями, поэтому каждое явление в этих пределах должно рассматриваться конкретно-исторически. Положение адыгских женщин в XVII-XVIII вв. сильно отличается от ее положения в предреволюционный период истории. Начиная с первой четверти XIX в. и на протяжении целого столетия, общественное положение женщины неуклонно снижалось. Помимо социально-экономических причин (развитие феодализма, зачатки капиталистических общественных отношений), этому способствовала усиливающая свое влияние мусульманская вера, пропагандировавшаяся Турцией, всем мусульманским Востоком. С принятием ислама женщина потеряла некоторые свои права. Это послужило одной из причин двойственного, противоречивого отношения к ней, о чем А. Кешев писал: «Наш горец ценит женщину, хотя в то же время ее угнетает. Черкес поработил ее, низвел на степень игрушки, по примеру развратного Востока, но в то же время сделал ее предметом восторженных похвал и песнопений1» (1977, 113). Дж. Белл конкретизировал эту мысль: «Современное положение и нравы черкесских женщин произошли из смешения турецких и черкесских обычаев, только кажется, что первые преобладают для замужних женщин, а вторые для незамужних» (Белл, стр. 503). О том же пишут Дюбуа де Монпере (1937, 47-48), Н. Альбов (1893, 138-139) и др.

Нельзя обойти без внимания и тот факт, что девушек освобождали от тяжелых работ, чтобы сохранить ее красоту и выгоднее отдать замуж. «Следует отметить, пишет Т. Лапинский, что тогда как женщины замучены работой, девушек, как у богатых, так и у бедных, очень оберегают. Они освобождены от всех домашних и полевых [Впрочем, от полевых работ были освобождены вообще все женщины, они являлись сюда изредка, чтобы помочь мужчинам] работ, занимаются только шитьём...» (Лапинский, 1862, 79).

И еще одно обстоятельство необходимо учитывать при рассмотрении положения черкесской женщины в прошлом ее классовую принадлежность. Женщины высшего сословия, по справедливому замечанию целого ряда дореволюционных и особенно послереволюционных авторов, располагали значительно большей свободой в общении. Это вполне естественно и, кажется, не требует особых разъяснений.

ПРИНЦИП РЕМОТИВАЦИИ КОММУНИКАТИВНЫХ ДЕЙСТВИЙ И ДВИЖЕНИЙ

Ремотивация обычаев и обрядов, пожалуй, одна из самых значительных этнических универсалий. На это в свое время обратил внимание В. Вундт: «...Обычай... в своем развитии претерпевает такие изменения, которые придают ему другой смысл, писал он. Вследствие такого изменения происходят главным образом два превращения. Первое превращение состоит в отпадении первоначального мифического мотива, который уже не замещается другим мотивом: обычай продолжает существовать только в силу ассоциативного упражнения, причем он в то же время теряет характер принудительности, а внешние формы его проявления становятся менее устойчивыми. При втором превращении место первоначальных мифически-религиозных представлений занимают нравственные и социальные цели. Но оба вида превращений могут тесно соединяться в одном и том же случае, и даже если какой-нибудь обычай не служит непосредственно той или другой социальной цели, как например, некоторые правила приличия, вежливости, правила того, как следует одеваться, есть и т. п., то он косвенно создает себе такую цель, так как существование каких-нибудь норм, общеобязательных для сочленов общества, поддерживает совместную жизнь и содействует тем самым совместному духовному развитию» (Вундт, 1897, 358).

Суждения В. Вундта в данном случае несколько противоречивы (например, постулируя возможность существования немотивированных обычаев, он тотчас отрицает ее). Это результат противоречивости его общепсихологических взглядов. Но, в целом, тенденция развития обычая схвачена безусловно верно. Заслуживает внимания особенно замечание о создании новых и косвенных целей для действий и движений, подпадающих под категорию правил приличия и вежливости. Именно в этой плоскости следует, как нам кажется, рассматривать ремотивацию всей сферы ритуализованных коммуникативных действий и движений.

У адыгов, так же как и у других народов, она захватывает приветствия и прощания, тосты и пожелания, обрядовую коммуникацию, практику вторичных, метафорических наименований людей словом в той или иной мере всю сферу традиционно-бытовой культуры общения. Магические и полумагические акты, таким образом, превращаются в символы дружеского расположения и единения, приличия и такта, уважения и почитания и в таком секуляризованном виде закрепляются в этикете. Но одновременно с этим они, как было сказано, сохраняют целиком или отчасти свою внешнюю форму (технику исполнения). А она, как известно, сама но себе довольно сложна, затейлива. Взять хотя бы технику обозначений родственников по свойству. У невестки она обусловлена целой системой предписаний для вторичного наименования свекрови, свекра, деверей, золовки, мужа, детей. Такого типа предписания существуют и для свекрови, для мужа и других лиц внутри родственной группы.

Мотивируют этот обычай во всех случаях необходимостью взаимного уважения, почитания. Между тем, он является магическим по своему происхождению. Теряя свою первоначальную мотивировку, превращаясь в символы приличия, коммуникативные действия и движения оказываются в восприятии самих членов этноса, но особенно в восприятии сторонних наблюдателей, еще более затейливыми, говоря иначе, избыточными (в плане прагматики общения). Если рассмотреть теперь все это в обратном порядке подчеркнутая избыточность, мотивированная приличием, уважением, почитанием, то мы получим куртуазную коммуникацию как норму, как правило взаимодействия и, стало быть, куртуазный этикет.

Конечно, не на одних только секуляризованных действиях и движениях основана куртуазия общения адыгов. В этом направлении действует ряд других факторов: табу на хвастовство, почитание женского пола и др. Но ремотивация коммуникативных действий сыграла, как мы увидим, особую роль в становлении адыгского этикета и прежде всего в плане снабжения его куртуазным содержанием, распространяющим свое влияние как на психологию, так и на технику общения.

И последнее, о чем необходимо здесь сказать. В отличие от вышерассмотренных принципов, принцип ремотивации коммуникативных действий латентен, т. е. почти не осознается в качестве такового основной массой населения. Его наличие и влияние на этикет обнаруживается в результате специального анализа стандартов общения в плане их генеза. Сейчас уже никто не воспринимает формулу выражения благодарности Тхьэразэ къыпхухъу как молитву, как обращение к богу (тхьэр арэзы къыпхухъу - да будет бог благосклонным к тебе), эта связь утеряна, вытеснена из сознания, точно также как в русской среде утеряна связь между словом «спасибо» и молитвенным словосочетанием «Спаси бог».

http://www.djeguako.ru/content/view/244/1/1/0/

Почему адыги не заходят сюда? Вспомните кто вы!!!

НартГуащэ пишет:Почему адыги не заходят сюда? Вспомните кто вы!!!

насколько большую роль этот этикет имеет в жизни и в быту адыгов

Сунар, очень интересный материал, спасибо!

Друг пишет:
Сунар, очень интересный материал, спасибо!

Не за что.

Думаю хороший пример подал Сунар нам.
По сути это знакомство не только с соседями , но и некоторое объяснение того общего , что объединяет народы Кавказа.
Материал о женщинах очень соответствовал нашим обычаям.
Могу добавить немножко о виденном и по рассказам близких.
К примеру бабушка на карабахском наречии армянского называется МЕЦ МАМА -Старшая мать. И это не только означало старшинство по возрасту, но и по правам и положению в семье. Хотя женщина армянка всегда знала свое место-ведение хозяйства, воспитание детей, забота и внимание к взрослым и мужу, приветливость с гостями, даже не прошенными и пришедшими в самое неудобное время дня, но она имела право последнего слова и это право ей всегда предоставлялось. Обычно к нему прислушивались. Этот статус женщины был закреплен даже за столом-она всегда сидела по правую руку хозяина.Не редко МЕЦ МАМАМ предоставлялось почетное право вести застлья-быть тамадой. И мужчины не только не выказывали недовольство по этому поводу, но , наоборот , сами предлагали это женщинам (разумеется не всем и весьма опытным, мудрым и почитаемым).
В нашем селе были и судьи и соответствующие органы -прокуратура и т.д..,
но самым правильным и общепризнанным судьей была сельская бабушка-и в этой роли часто оказывались женщины. Эта мировая судья была настолько уважаема и авторитетна ( благодаря своей неподкупности и справедливости), что все вердикты принимались бесприкословно.А не правые даже избегали ее допроса, чтобы в дальнейшем за ними не было позорного клейма. Судья ( не даром это слово женского рода, да и богини справедливости и возмездия Фемида и др. были женщинами) более всего старалась успокоить и помирить спорщиков или судящихся и им это часто удавалось.
Я была девочкой, но помню историю, как в селе была украдена курица убедной семьи.
Все в деревни судачили об этом , переживали, ведь по тем временам это было ЧП..
Так вот бабушка Нани(судья)спокойно обошла все дома , разузнав , где варится курица- В 10 домах и далее обследовав мусорные свалки собрала образцы перьев зарезанных куриц. На сельском сборе вечером, перед всеми селянами она провела расследование и однозначно доказала, по перьям, кто был похитителем...
Это было позором не только для вора, но и на весь род...

Друг пишет:Думаю хороший пример подал Сунар нам.
По сути это знакомство не только с соседями , но и некоторое объяснение того общего , что объединяет народы Кавказа.
Материал о женщинах очень соответствовал нашим обычаям.
Могу добавить немножко о виденном и по рассказам близких.
К примеру бабушка на карабахском наречии армянского называется МЕЦ МАМА -Старшая мать. И это не только означало старшинство по возрасту, но и по правам и положению в семье. Хотя женщина армянка всегда знала свое место-ведение хозяйства, воспитание детей, забота и внимание к взрослым и мужу, приветливость с гостями, даже не прошенными и пришедшими в самое неудобное время дня, но она имела право последнего слова и это право ей всегда предоставлялось. Обычно к нему прислушивались. Этот статус женщины был закреплен даже за столом-она всегда сидела по правую руку хозяина.Не редко МЕЦ МАМАМ предоставлялось почетное право вести застлья-быть тамадой. И мужчины не только не выказывали недовольство по этому поводу, но , наоборот , сами предлагали это женщинам (разумеется не всем и весьма опытным, мудрым и почитаемым).
В нашем селе были и судьи и соответствующие органы -прокуратура и т.д..,
но самым правильным и общепризнанным судьей была сельская бабушка-и в этой роли часто оказывались женщины. Эта мировая судья была настолько уважаема и авторитетна ( благодаря своей неподкупности и справедливости), что все вердикты принимались бесприкословно.А не правые даже избегали ее допроса, чтобы в дальнейшем за ними не было позорного клейма. Судья ( не даром это слово женского рода, да и богини справедливости и возмездия Фемида и др. были женщинами) более всего старалась успокоить и помирить спорщиков или судящихся и им это часто удавалось.
Я была девочкой, но помню историю, как в селе была украдена курица убедной семьи.
Все в деревни судачили об этом , переживали, ведь по тем временам это было ЧП..
Так вот бабушка Нани(судья)спокойно обошла все дома , разузнав , где варится курица- В 10 домах и далее обследовав мусорные свалки собрала образцы перьев зарезанных куриц. На сельском сборе вечером, перед всеми селянами она провела расследование и однозначно доказала, по перьям, кто был похитителем...
Это было позором не только для вора, но и на весь род...

а на нашем "мец мама" значит "голодная мама")))))))

но если серъёзно согласен с тобой, человек объязан знать историю, культуру не только своего народа но у окружающих народов

а на нашем "мец мама" значит "голодная мама")))))))

в армянском и нохчийском языке слышала некоторые слова которые звучали одинаково,но несли разный смысл,наварно их много...
по теме:Адыгэ Хабзэ и казацкий Кодекс Чести очень схожи)))

Oliva пишет:
в армянском и нохчийском языке слышала некоторые слова которые звучали одинаково,но несли разный смысл,наварно их много...
по теме:Адыгэ Хабзэ и казацкий Кодекс Чести очень схожи)))

я слышал так же что хабзе cxож с японским кодексом самураев, впринципе, люди насколько разные настолько и одинаковые, мало в чём бывает разница..) когда дело касается каких то принципов и ценностей, в целом они схожи у всех